kibo                                                                                                                                КИБО

График выездов библиомобиля

 

В тайниках сокровенного слова

Восемьдесят лет назад, 8 октября родился Юрий Николаевич Сбитнев, которому было предопределено стать первым профессиональным писателем в истории древней Лопасни.

Юрий Николаевич Сбитнев

ВСЕ ОЧНЕТСЯ В ПАМЯТИ НЕВОЛЬНО

Облокотившись на подоконник, можно было разглядеть всю Лопас-ню. В поле зрения попадал лоиас-ненский базар, |удсвший неподале­ку от юшинского особняка. На ба­заре за тогдашнюю десятку можно было купить пайку хлеба, то есть, десятую часть ржаной буханки. Но об еде лучше было не думать и на торговые ряды не смотреть, иначе голод обострялся до головокруже­ния. Другое дело - картинка, откры­вавшаяся вдали слева: ог станции в Лопасню двигалась откуда-то взяв­шаяся полуторка, и к ней туг же при­цепилась ушлая детвора. Кто на сан­ках, кто на коньках, кто просто на ва­ленках скользили друг за другом с ветерком по обледеневшим булыж­никам. Занятная вереница дополня­лась новыми и новыми фигурками, крепко спаянными, как в сказке бра­тьев Гримм " Золотой гусь".

- ... Сбитнев, я дождусь когда-нибудь твоей письменной рабо­ты? - вопрос Раисы Васильевны снял мальчишку с подоконника, и со звонком на урок настроение сникло. - .. .То ты дежурный по дровам, то у тебя лыжный кросс, то без тебя не обойтись на генеральной репетиции драмкружка...

Строгая Р. В. Ремезова, пред­ставитель старой педагогической гвардии, никогда не давала поблажек своим одиннадцатилетним учени­кам, даже в военное лихолетье.

В консервных банках тлели угольки. Этим можно было хоть как-то согреться в холоде классной ком­наты, где писать приходилось в ва­режках, а чернила замерзали. При бомбежках воздушной волной вы­бивало стекла, потому даже зимой учились они с открытыми окнами. А еще согревало предвкушение го­рячего супчика из маминого завод­ского обеда. После уроков школьная пацанва мчалась через овраг к про­ходной резино-регенератного. Еще только заработал шиноремонтный цех, еще вместо забора заводскую территорию ограждала колючая про­волока, и в обеденный час мамы вы­носили к проходной миски с похлеб­кой и кусочком хлеба, просовыва­ли их между натянутой проволокой в детские руки, не думая, как потом сами, голодными, отстоят смену.

ГУСИНОЕ ПЕРО

Кому из женщин-тружениц во­енных лет пришло бы в голову ру­гать детей за какие-то двойки в шко­ле? Но Юрке так не хотелось, чтобы Раиса Васильевна донимала маму упреками, и он, повеселевший по­сле еды, бежал домой, чтобы немед­ленно исписать две тетрадных стра­нички.

«Веди ж, Буденный, нас сме­лее в бой!» - Юрка, напевая, бла­гоговейно обмакнул свою руч­ку с металлическим перышком в чернильницу-непроливайку, с лю­бовью прорисовал число и месяц в начале страницы и вдруг резко споткнулся на букве, а тоненькая линия окропилась сочной кляксой со шлейфом мелких брызг. При­поднятое настроение лопнуло с ме­таллическим хрустом. Обломок пе­рышка отскочил в сторону. И за что только оно зацепилось? Запасных перьев дома не оказалось, да и ку­пить их тогда было непросто. От досады и отчаяния Юрка зашелся ревом и переполошил весь дом.

- Ерунда. Сделаем тебе перыш­ко, - уверенно произнес дедушка Федор, умевший делать все. Он от­ставил ручную мельницу, которую мастерил, и пошел во двор. Чудес­ное белое опахало из гусиного кры­ла дедушка подчистил, умело под­резал и очинил, и Юрка не поверил своему счастью. Перышко скользи­ло по бумаге тоненько и сочно, и с наклоном, и с нажимом. " И тянется рука к перу, перо - к бумаге", - вы­вел пушкинские строки каллиграфи­ческим почерком дедушка, служив­ший в молодости письмоводителем.

РОДНЫМ ВОЙДУ В РОДНОЙ ЯЗЫК

В не сразу просохших черниль­ных буквах становилось заметно движение и оформление мысли, ис­текавшей с кончика очина. "Пото­му и ножик называется перочинным, - размышлял Юрка, словно пробуя слово на вкус, - он нужен, чтобы очинить перо".

- .. .Ты у нас, прямо, как Пуш­кин! - заулыбалась бабушка, бросив взгляд на внука, задумчиво держав­шего гусиное перо.

Пройдет больше полувека, ког­да Юрий Николаевич Сбитнев, бу­дучи уже известным русским про­заиком, в тайниках черниговских архивов неожиданно узнает о том, что его прапрадед, Иван Матвее­вич Сбитнев, выпускник Харьков­ского университета, был писателем пушкинской поры, которого публи­ковали "Отечественные записки" и " Вестник Европы". Возможно, и прапрадед слышал от своих домаш­них такое же нежное и ободряющее восклицание: "Ты у нас, прямо, как Пушкин!"

А прадед - Николай Иванович Сбитнев, действительный стат­ский советник - служил в Черни­гове губернским прокурором. На его труды по юриспруденции до сих пор ссылаются в диссертаци­ях по наследственному праву. Так что особенная чуткость к слову, исследовательский дар лингвиста и историка языка, которые прояви­лись в Юрии Николаевиче Сбитневе, генетически обусловлены. Если бы его отец, Николай Кон­стантинович в 1937 году не утопил в реке Лопасне шкатулку с родослов­ной и орденами прадеда, то семейная история о предках по линии Сбитневых, уроженцах Новгород-Северска, открылась бы намного раньше.

БЫТИЯ ВОЗВРАТНОЕ ДВИЖЕНЬЕ

Наивысшей похвалой в старой Лопасне было определение - "начитанный". Это звучало почтительнее и значительнее, нежели современ­ные определения типа "продвину­тый" и "крутой". В романе Ю. Н. Сбитнева "Частная кара" лаконич­но выписано своеобразие характера лопасненцев: "Оборотистые, с лука­винкой и мудрой хитрецой, острые на язык, приглядистые ко всему но­вому, живущие своим умом". Но "начитанными" были избранные. Лопасня особо уважала книжных людей, образованных и рассудитель­ных. К "начитанным" относились его родители, бабушки и дедушки. Его бабушка Марфа умудрялась чи­тать постоянно, даже когда чистила картошку. Не удивительно, что буду­щий писатель научился читать в че­тыре года, а любимым стало "Слово о полку...".

С детства одолевали его две мечты: съездить в Чернигов, где раз­ворачивались события из древнего "Слова ...", и попасть в район Ниж­ней Тунгуски, чтобы своими глаза­ми увидеть место, куда упал Тунгус­ский метеорит. И если тяготение к Чернигову можно объяснить зовом предков, то почему влекла Тунгуска?

-  Может быть, ты мне в раннем детстве что-то читала про Тунгус­ское чудо?- расспрашивал он маму.

-  Читала многое, но это было до твоего рождения. Я много читала о Тунгусском метеорите, но тебя я тог­да носила под сердцем.

Две мечты непостижимым, ми­стическим, образом соединились в междуречье Нижней и Подкаменной Тунгусок в 1960-х, когда во время своих путешествий он увидел Чер­ниговскую летопись, которую исто­рики считали утраченной. Старик-старовер, хранивший древнюю ле­топись, знал ее почти наизусть и це­лыми днями пересказывал загадоч­ные строки молодому писателю. Словно золотые волны света проби­вались из сумрака небытия.

И это было сложней и проще, чем вымысел и сон.

И ДЕЛА, И ОБРАЗЫ УТРАТ

- Самое трудное в писательстве для меня - сесть за работу, - при­знался Ю. Н. Сбитнев. - Мне всег­да бывает жаль расставаться с жи­выми картинами, которые долго су­ществовали во мне и сроднились со мной. Откуда-то голубым свечением возникали события, как на кинолен­те, о которых я и не думал, какие-то новые персонажи сами просились ко мне, уводили за собой и просили: "Верни нас к жизни!"

Долго не отпускал меня Юрий Долгорукий, и вдруг рядом с ним стало появляться боярство, которое толклось и толклось, доводя меня до исступления. Я пытался разогнать эти боярские видения: " Вы-то чего пришли? Вы совсем не нужны мне!" А боярство это раскрылось и загово­рило, и сам собой развязался запу­танный узел, и в боярской толкотне мне вдруг раскрылось, почему погиб Юрий Долгорукий...

Ритмично возникают цветовые пятна, из которых проявляюгея лица, и эти люди разговаривают со мной и друг с другом, - приоткрыл особен­ности своего творчества Юрий Ни­колаевич. - Ко мне приходит моя ве­ликая княгиня, умница и красавица Болеслава Святославовна, я вижу ее щиколотки, ее пальчики, разговари­ваю с ней. Мне удалось по буковке, по черточке, по не особо заметным фактам в русских летописях восста­новить ее биографию и доказать, что именно она - автор "Слова о полку Игореве"...

Именно от Сбитнева узнавались подробности о нашей лопасненской старине, о которых скоро некому бу­дет вспоминать. Крутые берега Теребенки, по которым мы слетали в детстве на санках, как выяснилось, - останки городища вятичей. Бере­зовая роща у ветлечебницы называ­лась Марьиной рощей. В названии села Баренцева, что смотрит на Да­видову пустынь, - не бараны и не ба­ранки, а история добычи природного белого камня.

Благодаря Сбитневу, главно­му идейному вдохновителю созда­ния мемориального комплекса "Свя­той источник", была расследована не только история древнего села, но и этимология топонима Талеж, и назва­ние свадебного родника "Венница".

Именно Сбитнев первым от­метил своеобразие ландшафта ста­рой  Лопасни,  наследной  волости новгород-северских князей. Три родниковые горы, на которых ты­сячелетие назад возникли три сели­ща, ставшие потом слободами Бодеево, Зачатье и Садки, стали осно­вой будущей Лопасни, а если соеди­нить вершины этих трех возвышен­ностей, получится равносторонний треугольник.

Есть в его книгах немало строк, которые особенно близки нам, лопасненским аборигенам: "Заглавные ворота кремля на Бадеевской горе смотрели на реку Жабку, а запасные называли Ровками, поскольку выхо­дили они на ров. Оттуда шли тайные тропы за Борисов курган и к Вениковой горе, где лопасненцы устраи­вали засеки: чтобы не пролез чужак сквозь густые заросли, усекали бе­резу по вершинкам, а из сечи вяза­ли веники".

...ЗНАЧИТ, НУЖНЫЕ КНИЖКИ ТЫ В ДЕТСТВЕ ЧИТАЛ

У крыльца талежского дома Ю. Н.Сбитнева в порхающей золо­тистой листве рубиновыми огонь­ками искрятся-переливаются пун­цовые гроздья калины, раскиди­сто поднявшейся почти до мезони­на. Хрупкий саженец превратился в чудо-дерево, к которому так и про­сится определение: былинная ка­лина. Тоже - едва ли случайность, что именно калина, народный сим­вол жаркой любви, печальной затаенной горечи и преданной памяти появилась у его нового дома в 1974 году, в октябрьский день, когда обо­рвалась жизнь его друга литератур­ной молодости - Васи Шукшина. Много лет с могучими вязами, ста­рыми яблонями, кустами жимоло­сти и жасмина соседствуют пчели­ные улья. Увлечение пасекой пере­далось Ю. Н. Сбитневу по наслед­ству от отца. Но его талежский мед - с особыми обертонами вкуса, ведь в нем нектар растений, напитанных чудотворными родниками. Веко­вая мудрость отливается в чеканных строках художественного слова, на­сыщенного преданиями-поверьями, словно сочно загустевшие ароматы
цветущего разнотравья и солнечно­го света - в тяжелой медовой капле.

Его роман-дилогия "Великий князь", посвященный благоверному князю Игорю Черниговскому, подку­пает неожиданным - православным взглядом на русскую историю и за­чаровывает пленительным языком далеких предков. Как отметила лите­ратурная критика, "Великий князь" -  это XII век, опрокинутый в наше XXI столетье, энциклопедия русского духа...

В элегантном возрасте его скульптурный лик украсила бла­городная седина былинного руси­ча. Его духовный мир - как громад­нейший временной слепок. Его лич­ность вмещает множество миров, отликовавших-отгоревавших, не­исчислимые жизненные лабирин­ты, и он всем существом сжился с разными судьбами и давно прошед­шими временами, воскрешенными в своем слове.

 Марина ОРЛОВА 

«Читают все», №49 (80) пятница, 7 октября 2011 года – С. 17